RSS-экспорт
Связь с модератором
Популярные теги
директордоговордоговор арендыжилищное законодательствозаработная платаземельный участокземляискКЗОТконтролирующие органыкупля продажаналогообложениенаследствоОООответственностьправо собственностипроверкипрогулпроцессработниксокращениестроительствосудтрудовая книжкатрудовое правоувольнение


Бизнес-Форум

Логин:    Пароль:      Регистрация | Восстановить пароль

Постановление пленумов ВС РФ и ВАС РФ от 29.04.2010 № 10/22 «О защите права собственности»


Сообщение:

Ваше имя:    EMail: 
 

Страницы:    Всего: 1


Сортировать по времени сообщений  по возрастанию [по убыванию]
 
14/06/10 00:14  да уж > AM    7/06/10 12:40Дерево
Вот тоже интересно: "Равно как и такие «доказательства» сохранения имущества в государственной собственности, как его внесение в Реестр публичной собственности или балансового учета у государственной организации. Согласно абз. 4 п. 36 Постановления подобные факты «... сами по себе не являются доказательствами права собственности или законного владения»." как же оформляется право собственности у госорганизаций? Неужели ТОЛЬКО свидетельствами? Насколько мне известно, именно учет в ФДМ и больше ничего

14/06/10 00:08  да уж > AM    7/06/10 12:40Дерево
"«Акционерное общество, созданное в результате преобразования государственного (муниципального) предприятия в порядке, предусмотренном законодательством о приватизации, с момента его государственной регистрации в Едином государственном реестре юридических лиц становится как правопреемник собственником имущества, включенного в план приватизации или передаточный акт» (абз. 5 п. 11)." ну в акт передачи еще можно как-то принять - все-таки передача вещей. А вот план приватизации весьма сомнительно, хотя и авторство высокое

7/06/10 13:39  AMОтправить письмо > AM    7/06/10 12:40Дерево
Продолжение статьи В.А. Белова «Защита права собственности» с комментарием к Постановлению Пленума Верховного суда РФ и Пленума ВАС РФ от 29.04.2010 № 10/22 «О некоторых вопросах, возникающих в судебной практике при разрешении споров, связанных с защитой права собственности и других вещных прав», опубликованной в газете «эж-ЮРИСТ» № 21, 2010 г.


Небесспорные моменты

Как ни странно, их не особенно много. Встречаются, конечно, утверждения, не совсем понятно откуда взявшиеся и потому заслуживающие того, чтобы стать поводом к сомнениям, о них мы тоже скажем, но в самом конце, ибо они — частности, мелочи. Что же касается недостатков, с нашей точки зрения, принципиальных, проходящих красной нитью через все Постановление и (увы!) несколько снижающих общее оставляемое им благоприятное впечатление, то таковых два (они освещаются в первую очередь и наиболее подробно).

«На основании» или «с момента»? Существо нашей претензии в следующем: разработчики Постановления, судя по всему, сами того не заметив, приняли на вооружение «доктрину» различения оснований возникновения, изменения и прекращения (динамики) гражданских правоотношений и момента такой динамики. Трудно сказать, откуда пресловутая «доктрина» взялась — следов ее не удается обнаружить ни в одном учебнике, ни в одной монографии, включая специализированные, посвященные как теории юридических фактов (оснований динамики гражданских правоотношений), так и собственно вещным правам. Трудно даже представить себе, на каких постулатах она вообще могла бы основаться, ибо поднимать вопрос о некоем особом моменте динамики гражданских правоотношений, не совпадающем с моментом наступления фактического обстоятельства — основания такой динамики (юридического факта), значит если и не обессмыслить, то, по крайней мере, существенно изменить теорию юридических фактов.
Между тем в п. 5, 11, 12, 13, 18, 31, 32, 37, 38, 60, 65 и 66 Постановления явно выражено стремление противопоставить основание возникновения права моменту его возникновения. Основание возникновения права — это одно; момент его же возникновения — это, оказывается, совсем другое. Основание — это, конечно, хорошо, оно необходимо для возникновения права. Но его, как выясняется, мало! Надо, чтобы еще и момент возникновения права тоже наступил, ибо момент наступления самого фактического обстоятельства (основания) моментом возникновения права... не является! Возьмем, например, п. 5: в первом его абзаце говорится, что права хозяйственного ведения и оперативного управления «...возникают на основании акта собственника о закреплении имущества за унитарным предприятием или учреждением, а также в результате приобретения унитарным предприятием или учреждением имущества по договору или иному основанию»; казалось бы, все нормально, но буквально следующим абзацем в этот текст вносится следующее «уточнение»: «...право хозяйственного ведения и право оперативного управления на недвижимое имущество возникают с момента их государственной регистрации». Прекрасно, но спрашивается: на каком же основании (из какого юридического факта) они возникают? Коль скоро никакого изъятия из предыдущего общего правила не сделано, получается следующее: права хозяйственного ведения и оперативного управления на недвижимое имущество «...возникают на основании акта собственника о закреплении имущества..., а также в результате приобретения... имущества по договору или иному основанию», и притом «...с момента их (прав. — Прим. В.Б.) государственной регистрации».
Особо четкое различение основания и момента возникновения права собственности на недвижимость можно наблюдать в п. 11 Постановления: его основаниями являются по общему правилу создание лицом недвижимого имущества для себя либо приобретение его по сделке, в то время как моментом возникновения является по-прежнему государственная регистрация вновь возникших прав. Может ли быть иначе? Да, может, отвечает тот же п. 11: право собственности на недвижимость может возникнуть в тот же момент, что и основание его возникновения, в частности, в случаях «... полной выплаты пая членом потребительского кооператива, в порядке наследования и реорганизации юридического лица. ... Так, если наследодателю или реорганизованному юридическому лицу (правопредшественнику) принадлежало недвижимое имущество на праве собственности, это право переходит к наследнику или вновь возникшему юридическому лицу независимо от государственной регистрации права на недвижимость». Но и тут не все в порядке, по крайней мере, со случаем наследования: согласно п. 4 ст. 1152 ГК РФ право собственности признается перешедшим к наследнику со дня (с момента?) открытия наследства, а вовсе не с момента его принятия — момента наступления основания приобретения права собственности! Интересно и то, что если в случае с недвижимостью моменту возникновения права собственности наступление основания его возникновения предшествует (утром — основание, вечером — момент), то в случае с наследством все происходит поистине фантасмагорическим образом: сначала наступает момент перехода права собственности, который (переход) потом (через какое-то время)подкрепится основанием!
Изучение других перечисленных пунктов Постановления, поминающих «момент возникновения права собственности» (а также п. 5, 6, 11, 12, 14, 15, 17, 18, 21, 23, 25 — 27, 30, 31, 40, 41, 43, 45, 52, 53, 56, 60 — 63, 65 и 68, где рассматривается вопрос об основаниях приобретения права собственности), позволяет заметить, что в некоторых случаях вьюшие судебные инстанции не видят никакой разницы, называя «основание» «моментом», а «момент» — «основанием». Таков, например, абз. 4 п. 13, постановляющий, что «... право собственности на движимое имущество у добросовестного приобретателя возникает с момента возмездного приобретения имущества» — абсолютно равнозначным было бы высказывание о том, что право собственности в описанном случае возникает «...на основании возмездного приобретения имущества».
Однако таких случаев немного; во всяком случае, одной только терминологической путаницей дело не объясняется. Лучшим доказательством того, что различение основания и момента приобретения права собственности в комментируемом Постановлении не случайно, является существование аналогичной практики толкования норм ст. 28 и 29 Закона о рынке ценных бумаг, исходящего от сотрудника одной из известных московских компаний-регистраторов (озвучено на III Федеральном инвестиционном форуме (Москва, 29 ноября 2006 г)). Его автор выразил мнение, что названные статьи Закона говорят о моменте (времени) перехода прав, составляющих бездокументарные ценные бумаги («права, закрепленные эмиссионной ценной бумагой, переходят к их приобретателю с момента перехода прав на эту ценную бумагу»), каковой определяется (совпадает с) моментом внесения приходной записи по счету депо либо реестровому лицевому счету приобретателя — об одном моменте и только о нем!
В данных статьях ничего не говорится об основании перехода этих прав. То есть внесение приходной записи по счету — это только способ определения времени перехода прав, но не само основание для такого перехода; основаниями же будут в первую очередь общегражданские сделки (договоры купли-продажи, мены, дарения и т.д.), а также юридические факты, служащие основаниями универсального правопреемства (реорганизация, наследование, сделки с имущественными комплексами).
Как же следует оценить подобное толкование?
Прежде всего (и мы уже говорили об этом) оно «не вписывается» в рамки существующей теории юридических фактов. Само по себе это может означать, конечно, и то, что надо хотя бы минимально подправить теорию; другой вопрос: куда именно нужно вносить поправки? Изменить общее понятие юридического факта? Зачем? Только для того, чтобы решить частную задачу — объяснить некоторые особые случаи возникновения субъективных прав? Вряд ли это правильно, по крайней мере до тех пор, пока не станут ясны все последствия такого шага. Очевидно, частную научную задачу надо решать частными же научными методами.
Что же мешает признать тот очевидный факт, что права на недвижимость возникают (по крайней мере в большинстве случаев) на основании (и в момент совершения) акта государственной регистрации прав? Ответ лежит на поверхности: эта точка зрения никак не совместима со стремлением законодательства и судебной практики сохранить за актом государственной регистрации прав на недвижимость чисто техническое (учетное, доказательственное) значение — стремлением, составляющим еще один из краеугольных камней Постановления. Точно такое же стремление движет сторонниками трактовки приходных записей по счетам владельцев бездокументарных ценных бумаг как записей чисто учетного (бухгалтерского) значения — одного из многочисленных возможных доказательств момента приобретения прав, составляющих бездокументарные ценные бумаги. Придавать таким записям даже формальное (легитимационное) значение (не говоря уже о правообразующем) арбитражная практика (по крайней мере — по спорам о так называемом незаконном владении бездокументарными акциями) также не желает.
К сожалению, здесь не может быть никакого компромиссного варианта, способного устроить всех. Даже если принять объяснение, согласно которому основанием возникновения прав на недвижимость является сложный фактический состав, завершаемый (по общему правилу) актом государственной регистрации прав на недвижимость, это все равно не решит проблемы. Дело не только в том, чтобы правильно определить основание возникновения права собственности, но и в том, чтобы придать тем фактам, которые служат внешними признаками основания приобретения и принадлежности прав (записям в реестрах прав на недвижимость или владельцев ценных бумаг, записям по счетам депо, фактам владения и прочим подобным обстоятельствам), публично достоверное значение. Приобретатель, добросовестно положившийся на эти обстоятельства, не должен ничего терять, если в дальнейшем (после приобретения им права) выяснится какой-то материальный дефект в положении от-чуждателя. Только при таком подходе приобретенные права будут прочными, ибо перестанут зависеть от чисто относительных правоотношений между предшественником и нарушителем его прав; только при таком подходе можно будет наконец отойти от концепции различения основания и момента возникновения прав и возвратиться к абсолютно нормальной позиции, согласно которой момент возникновения юридических отношений из известного факта совпадает с моментом наступления этого факта.
С вопросом о публичной достоверности внешних признаков приобретения и наличия права собственности тесно связана и вторая главная претензия к Постановлению.

«Докажи, что ты не верблюд», или «Приобретатель признается добросовестным, если докажет, что при совершении сделки он не знал и не должен был знать о неправомерности отчуждения имущества продавцом, в частности принял все разумные меры для выяснения правомочий продавца на отчуждение имущества» (абз. 1 п. 38).
Данное заявление могло бы показаться случайным, если бы в том же духе не были бы составлены и все другие абзацы того же пункта. Практикующих юристов правило это, конечно, не удивит. Ведь оно было еще в абз. 3 п. 24 Постановления Пленума ВАС РФ от 25.02.98 № 8, согласно которому приобретатель, желающий воспользоваться установленными ст. 302 ГК РФ ограничениями виндикации, «должен доказать, что он приобрел имущество возмездно и что он не знал и не мог знать о том, что имущество приобретено у лица, не имевшего права на его отчуждение». Вопреки совершенно ясному указанию п. 3 ст. 10 ГК РФ о том, что «в случаях, когда закон ставит защиту гражданских прав в зависимость от того, осуществлялись ли эти права разумно и добросовестно, разумность действий и добросовестность участников гражданских правоотношений предполагаются», сперва один, а теперь оба пленума требуют... доказывания добросовестности! Впрочем, сторонниками позиции, согласно которой ссылка на добросовестность приобретения исключает субъективное право, наличие в нашем законодательстве презумпции добросовестности отрицается. «ГК, — пишет К.И. Скловский, — прямо презумпцию добросовестности не вводит. В п. 3 ст. 10 ГК говорится о презумпции добросовестности, поскольку она необходима для защиты права. А мы могли убедиться, что добрая совесть противостоит праву и, стало быть, если защищается право, то нет нужды выяснять добрую совесть. А если защищается позиция, основанная на доброй совести, то тогда не защищается право» (Указ. соч. С. 53). Продолжая это рассуждение, следует заключить, что норма п. 3 ст. 10 ГК РФ... не имеет смысла (по крайней мере в той части, которая касается добросовестности). С этим мнением можно было бы согласиться, если бы данная норма не допускала никакого другого толкования. На наш взгляд, нет сомнений в том, что истинный ее смысл гораздо шире буквального. В том виде, в котором норма закреплена в п. 3 ст. 10 ГК РФ, она являет собой частный случай общего принципа презумпции добросовестности любых действий, направленных на реализацию гражданской правоспособности, осуществление и защиту гражданских прав. Не следует забывать также и о существовании п. 2 ст. 6 ГК РФ.
Есть, конечно, плюс в том, что теперь оба пленума по крайней мере уточнили, что именно следует доказывать — «принятие всех разумных мер для выяснения правомочий продавца на отчуждение имущества». (Юристы, в общем согласные с мнением о необходимости доказывать добросовестность, всегда находились в большом затруднении с предметом доказывания: что свидетельствует об актуальном или должном незнании? Показательно, что в указанной брошюре К.И. Скловского (одного из сторонников презумпции недобросовестности приобретателя), например, ведется речь только лишь об обстоятельствах, исключающих добрую совесть, т.е. обстоятельствах, доказывающих недобросовестность. Какие обстоятельства доказывают добросовестность — этого из книги понять нельзя).
Между тем указанный плюс нивелируется его незначительностью. Во-первых, вопрос о том, совершение каких именно действий в той или другой конкретной ситуации является разумным, оставляется на ничем не ограниченное судейское усмотрение — никаких критериев определения этой самой «разумности» пленумы не предложили. А во-вторых, фраза о принятии всех разумных мер предваряется пометкой «в частности». Иными словами, доказать принятие этих самых мер для доказывания добросовестности приобретения необходимо, но недостаточно — нужно доказывать что-то еще. Что? Этот вопрос не имеет ответа.
Предложенное пленумами определение внешних признаков добросовестного поведения не может не вызвать ассоциаций с понятием гражданско-правовой вины. Вина согласно безраздельно господствующему воззрению — это субъективное психическое отношение лица к совершенному им противоправному деянию и его вредоносным последствиям. Как же определить пресловутое «субъективное психическое отношение»? Как влезть в душу к лицу, чтобы установить, виновно оно или нет? Нормы п. 2 ст. 401 и п. 2 ст. 1064 ГК РФ объясняют нам, что ничего специально устанавливать и никуда влезать не надо: в гражданском праве работает презумпция виновности в совершении противоправного деяния. Если правонарушитель желает освободиться от ответственности, ему нужно доказать, что «при той степени заботливости и осмотрительности, какая от него требовалась по характеру обязательства и условиям оборота, он принял все меры для надлежащего исполнения обязательства» (абз. 2 п. 1 ст. 401 ГК РФ).
Вне всяких сомнений, именно эта формулировка и послужила образцом для комментируемого положения о принятии приобретателем «всех разумных мер для выяснения правомочий продавца на отчуждение имущества». Насколько основателен такой подход — построение понятия о недобросовестности по аналогии, а то и в соподчинении (т.е. в качестве частного случая понятия виновности) с понятием виновности?
Вопрос о соотношении виновности и недобросовестности уже был предметом рассмотрения автора (см. монографию «К вопросу о недобросовестности налогоплательщика: Критический анализ правоприменительной практики» (М., 2006. С. 8 — 17)). Не останавливаясь на этом вопросе подробно, лишь резюмируем и несколько уточним результаты наших прежних изысканий.
Недобросовестность означает актуальное либо должное знание лица о противоправном характере своего либо чужого деяния (акта реализации правоспособности, осуществления субъективного права, либо исполнения юридической обязанности). Не обладая таким знанием (действуя добросовестно), лицо может относиться к деянию только как к правомерному действию, что и исключает самую постановку вопроса о его вине (предмете презумпции). Напротив, обладая знанием о том, что то или иное деяние относится к категории противоправных, но притом все равно совершая его или полагаясь на его результаты, лицо ведет себя вопреки имеющемуся у него знанию, а быть может, и благодаря ему. В первом случае мы имеем неосторожное виновное поведение (знаю, что нельзя, но все равно буду делать — авось пронесет!), во втором — умышленное (знаю, что нельзя, вот потому и буду делать). (То и другое суждение, конечно, могут служить лишь предметами презумпции — суждения, допускающего опровержение. Но любое суждение о виновности может быть высказано только в отношении лица, действующего недобросовестно. Недобросовестность — форпост вопроса о виновности. Недобросовестность констатируется для того, чтобы возбудить вопрос о виновности в совершении противоправного деяния; она не самоцель, но промежуточная ступенька на пути к более дальней (конечной) цели.)
Иными словами, виновность — закономерное следствие недобросовестного поведения; только совершенно исключительные обстоятельства могут воспрепятствовать наступлению этого следствия. Именно поэтому виновность может предполагаться, в то время как недобросовестность может только доказываться.
На данные (абстрактные, признаем это!) рассуждения можно, конечно, возразить, сославшись на жизненные отношения в современной России. А они и вправду таковы, что о фигуре добросовестного приобретателя любого более-менее ценного имущества можно говорить лишь с известной долей иронии. На это следует ответить так: при отсутствии в нашем законодательстве принципа публичной достоверности внешних признаков приобретения и принадлежности вещных прав ни один приобретатель никогда не сможет быть уверен в том, что он в конкретной ситуации предпринял все зависящие от него меры по установлению права отчуждателя распорядиться вещью. Ставить вопрос о проверке правомочий отчуждателя в ситуации, когда ни один документ (в т.ч. государственные реестры прав и сделок) не содержит сведений, на которые можно было бы без опаски положиться как на публично достоверные, — значит загонять добросовестного приобретателя в заведомо безвыходную ситуацию, требовать от него невозможного. Потребовав в таких условиях от приобретателей вещных прав доказательств их добросовестности, пленумы фактически обессмыслили самое понятие добросовестного приобретателя.

«... Давностное владение является добросовестным, если лицо, получая владение, не знало и не должно было знать об отсутствии основания возникновения у него права собственности» (абз. Зп. 15).
Не вполне понятно, что за ситуация здесь имеется в виду. Если хотели сказать о добросовестном приобретателе — лице, не осведомленном о неуправомоченности отчуждателя вещи и, следовательно, о недействительности совершенной им приобретательной сделки, то при наличии уже обсужденного выше правила из абз. 4 п. 13 для приобретения права собственности на вещь нет никакой необходимости ожидать истечения даже исковой давности, не говоря уже о давности приобретательной. Основанием возникновения права собственности у добросовестного приобретателя является само его добросовестное приобретение. Кроме того, процитированная формулировка оставляет впечатление, что извинительное незнание добросовестного приобретателя должно сохраняться на протяжении всего времени его давностного владения. В действительности же достаточно быть добросовестным только в момент совершения приобретательных действий; полученное впоследствии знание о дефектах прав отчуждателя добросовестности приобретения (акта, уже состоявшегося и бесповоротного) не отменяет.

«... Давностный владелец имеет право на защиту своего владения применительно к правилам ст. 301, 304 ГК РФ» (абз. 1 п. 17).
Неточная формулировка: ст. 304 ГК РФ защищает лицо от нарушений, не связанных с лишением владения.

Для участия в деле «об установлении факта добросовестного, открытого и непрерывного владения имуществом как своим собственным в течение срока приобретательной давности... в качестве заинтересованного лица... привлекается государственный регистратор» (абз. 3 п. 19).
Совершенно непонятно, в чем мог бы заключаться «интерес» государственного регистратора в подобном деле. Государственный регистратор — орган исполнительной власти, не имеющий самостоятельного интереса в регистрации того или другого вещного права на имя того или другого лица. Комментируемое положение вдвойне странно на фоне абз. 4 п. 53 Постановления, исходящего из совершенно правильного принципа: «... государственный регистратор обязан внести запись в ЕГРП на основании судебного акта независимо от его участия в деле». Почему? Именно потому, что государственному регистратору все равно, кто именно и на каком основании будет зарегистрирован в реестре.
Остается только одно объяснение: очень нужно было хоть кого-нибудь «назначить» ответчиком; никого другого, кроме государственного регистратора, не нашли. С другой стороны, прямо объявить его ответчиком было бы как-то странно. В итоге получился процесс с участием истца и... заинтересованного лица!
Недоразумения не возникло бы, если бы у нас хоть сколько-нибудь разделялось правильное представление об иске как требовании, обращенном к суду, а не к ответчику. В самом деле, ведь если иск — это требование о принудительной защите права или реализации охраняемого законом интереса, то обращаться с таким требованием к ответчику (частному лицу, государственному органу или должностному лицу — правонарушителю) по меньшей мере странно. Принудительную защиту субъективного гражданского права или реализацию охраняемого законом интереса способен дать только государственный орган, облеченный соответствующими полномочиями. Таким органом является суд. Ответчик мыслим только в тех делах, где удовлетворение судом искового требования осуществляется за чужой счет — счет правонарушителя. В делах, где такового не имеется (в том числе в делах об установлении факта давностного владения), нет и не может быть ответчика.

«В случаях когда между лицами отсутствуют договорные отношения или отношения, связанные с последствиями недействительности сделки, спор о возврате имущества собственнику подлежит разрешению по правилам ст. 301, 302 ГК РФ» (абз. 2 п. 34).
Прекрасно, но остается открытым вопрос о том, применяются ли данные нормы в тех случаях, когда договорные отношения наличествуют? Очевидно, пленумы полагали, что ответ должен быть отрицательным. Формальное основание к нему вроде бы налицо: имуществом по недействительной сделке распоряжается его собственник, в то время как ст. 302 ГК РФ применяется в случаях, когда имущество приобретено от лица, не имеющего права им распоряжаться. Правильно ли, однако, предполагать, что если лицо является собственником, то оно всегда имеет право распорядиться своим имуществом? Ни в коем случае! Примером может служить распоряжение арестованным имуществом: хотя оно и осуществляется его собственником, оно тем не менее неправомерно. Другой пример — распоряжение имуществом недееспособного лица: таковое осуществляется в особом порядке, но никак не самим недееспособным лицом (собственником). Иными словами, то положение, на котором основан комментируемый вывод (если собственник, то, значит, имеет право распоряжаться), неверно. Следовательно, и сам вывод, на данном положении основанный, нуждается в корректировке.

«... Иск об истребовании имущества подлежит удовлетворению, если хотя бы один из (нескольких его. — В.Б.) приобретателей не является добросовестным» (абз. 2 п. 41).
В продолжение нашей второй главной претензии («Докажи, что ты не верблюд») позволим себе заметить, что недобросовестность не может быть не только предметом презумпции, но и круговой поруки (солидарности). Комментируемое утверждение может быть истинным только при условии признания презумпции недобросовестности; как мы показали выше, такая презумпция абсолютно неуместна. Следовательно, недобросовестность одного из лиц, совместно приобретших вещь, вовсе не свидетельствует о недобросовестности других.

«При рассмотрении исков об устранении нарушений права, не связанных с лишением владения, путем возведения ответчиком здания, строения, сооружения суд устанавливает факт соблюдения градостроительных и строительных норм и правил при строительстве соответствующего объекта. — Несоблюдение, в том числе незначительное, градостроительных и строительных норм и правил при строительстве может являться основанием для удовлетворения заявленного иска, если при этом нарушается право собственности или законное владение истца» (п. 46).
Эта норма напоминает только что рассмотренное положение о государственном регистраторе как «заинтересованном лице» по иску об установлении факта давностного владения. Там нужно было кого-то назначить участником процесса; здесь — найти хоть какую-нибудь зацепку, облегчающую жизнь суду. В самом деле, зачем выяснять, действительно ли возведенное ответчиком строение мешает жить истцу? Гораздо проще отловить хотя бы какое-нибудь («в том числе незначительное»!) нарушение публично-правовых требований к строительству — и порядок, иск можно удовлетворять! Да, в комментируемом пункте есть уточнение — «если при этом нарушается право собственности или законное владение истца», но кто на него будет смотреть? Раз нарушил публично-правовые требования — не будет охраны твоих частных прав! Вот лейтмотив такого подхода. Новая, весьма своеобразная санкция за нарушение строительных норм и правил.
Нет нужды объяснять, как далеко такой подход может нас завести.
Подготовила Ольга Аверина, «эж-ЮРИСТ»

7/06/10 12:40  AMОтправить письмо   Дерево
В газете «эж-ЮРИСТ» № 21, 2010 г. [Только зарегистрированные пользователи могут видеть ссылки. Нажмите здесь для регистрации] была опубликована статья В.А. Белова «Защита права собственности» с комментарием к Постановлению Пленума Верховного суда РФ и Пленума ВАС РФ от 29.04.2010 № 10/22 «О некоторых вопросах, возникающих в судебной практике при разрешении споров, связанных с защитой права собственности и других вещных прав» [Только зарегистрированные пользователи могут видеть ссылки. Нажмите здесь для регистрации]

На мой взгляд, статья представляет интерес не только для российских юристов


ЗАЩИТА ПРАВА СОБСТВЕННОСТИ

Пленумы Верховного и Высшего Арбитражного судов приняли Постановление от 29.04.2010 № 10/22, посвященное защите прав собственности и других вещных прав. Специально для «эж-ЮРИСТ» данное Постановление комментирует Вадим Анатольевич БЕЛОВ, доктор юридических наук, профессор кафедры гражданского права юридического факультета Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова.

Общий комментарий

О подготовке и обсуждении комментируемого Постановления пленумов двух высших судебных инстанций велась речь давно; о его принятии СМИ сообщили едва ли не немедленно после такового. На фоне тех общеизвестных событий, что происходили этой зимой в поселке «Речник», на фоне тех многочисленных трудностей с толкованием и применением ключевых положений российского законодательства о собственности, недвижимости, государственной регистрации прав на недвижимость и сделок с ней, с которыми ежедневно приходится сталкиваться практикующим юристам, наконец, на фоне накала тех дискуссий, которые развернулись в юридической печати по вопросам о статусе добросовестного приобретателя, юридическом значении давности владения и условий ее применения, соотношения виндикационного и реституционного исков, иначе не могло и быть. Тем удивительнее то (едва ли не месячное!) томительное ожидание, в котором юридическая общественность вынужденно пребывала, ожидая официальной публикации финального текста Постановления. То ли майские праздники сказались, то ли еще что. Но вот 18 мая такая публикация наконец появилась на официальном сайте BС РФ — что ж, спасибо и на этом!
Сейчас, конечно, еще рано спрашивать, соответствует ли Постановление тем надеждам, которые возлагались на него специалистами и обывателями, оправдало ли оно эти ожидания и т.д. Ответить на эти глобальные вопросы можно будет только после того, как станет понятна дальнейшая судьба Постановления — какой прием оно найдет в судейском сообществе, какие его положения станут предметом активного практического использования, а какие останутся «мертвой буквой». Показать это сможет только время. Тем не менее уже сейчас можно и нужно обратить внимание на некоторые — основные — его формальные и содержательные моменты, как позитивные, так и негативные, без точного усвоения которых формирование адекватного отношения к этому акту может столкнуться с рядом трудностей. Обратить внимание правоведов на подобные «узкие» места — вот задача, которую ставит перед собой автор настоящего комментария.
Прежде всего бросается в глаза весьма солидный объем документа. Он, безусловно, оправдывает разделение текста на 68 пунктов — случай сам по себе, кажется, небывалый для совместных постановлений двух пленумов гражданско-правовой направленности. Соперничать с ним может, пожалуй, только относительно «свежее» Постановление от 26.03.2009 № 5/29 о части четвертой ГК РФ — его объем еще больше. Но нужно принять во внимание, что оно посвящено исключительным правам (целой подотрасли гражданского права), в то время как комментируемый документ касается лишь отдельных (далеко не всех!) аспектов юридического института (права собственности) и (только отчасти) — прав хозяйственного ведения и оперативного управления. Документом одного с ним порядка могло бы быть знаменитое совместное Постановление от 04.12.2000 № 33/14 по векселям — акт, тоже неординарный по своим размерам, но все равно «не дотягивающий» до комментируемого. Оправдывает объем Постановления и группировку самих этих пунктов по следующим десяти разделам, длинные и оттого неудобоваримые наименования которых нами условно сокращены:
• общие положения (п. 1 — 4);
• права хозяйственного ведения и оперативного управления (п. 5 — 10);
• приобретение права собственности (п. 11 — 14);
• приобретательная давность (п. 15 — 21);
• самовольная постройка (п. 22 — 31);
• виндикационный иск (п. 32 — 44);
• негаторный иск (п. 45 — 49);
• освобождение имущества от ареста (п. 50, 51);
• права на недвижимость (п. 52 — 65);
• земельные участки под многоквартирными домами (п. 66 — 68).
Ознакомление с текстом Постановления позволяет установить, что количество пунктов, посвященных той или иной тематике, само по себе еще не свидетельствует о степени того внимания, которое ей уделено, поскольку с содержательной точки зрения пункты эти весьма неоднородны. Наряду с теми, что исчерпываются единственным абзацем и соответственно простой констатацией мнения пленумов по одному, достаточно узкому вопросу (см. п. 10, 18, 20, 31, 44, 47 — 49, 54, 55, 58, 59 и 63), имеются и такие, что объединяют в себе не только собственно мнение, но и аргументацию к нему (порою достаточно развернутую), а также те, в которых высказываются мнения по нескольким вопросам. Разумеется, и занимают такие пункты едва ли не по полстраницы каждый (см. п. 5, 7, 9, 11 — 16, 23 — 26, 52, 61, 62, 65 — 68). Несложно увидеть, что более половины пунктов Постановления (не названные в двух наших перечнях) относятся (с точки зрения своего объема и содержания) к третьей категории — золотой середине.
При наличии легко выявляемой логики в соседстве разделов не вполне понятна общая последовательность их расположения. Так, очевидно органическое единство соседствующих разделов № 3 — 5 (все они посвящены основаниям приобретения права собственности), № 6 — 8 (о различных исках, направленных на защиту вещных прав) и № 9 и 10 (об особенностях приобретения и регистрации вещных прав на специфические объекты — недвижимые вещи и земельные участки под многоквартирными домами). Но откуда такая странная общая последовательность: а) приобретение прав; б) защита прав; в) особенности прав на отдельные объекты)? И почему все это великолепие предваряется разделом о правах хозяйственного ведения и оперативного управления? Гораздо логичнее было бы дать сначала материал о приобретении права собственности, потом — о его объектных особенностях, затем — об ограниченных вещных правах и закончить разделом о защите права собственности и других вещных прав. Вопрос систематики — это, конечно, вопрос вкуса, но не принципа; вместе с тем нет сомнений в том, что систематика, приближенная к строгой юридической логике, способствовала бы большему удобству в ознакомлении с Постановлением.
С содержательной точки зрения пункты Постановления также неоднородны. Как и во всяком подобном акте, есть в нем такие положения, которые ограничиваются простым воспроизведением законодательных норм, а то и просто отсылкой к ним. Ценности в них немного — разве только выполняемая ими роль промежуточной «ступеньки» в рассуждениях может служить их оправданием. Мы не стали составлять перечня подобных положений — он и без того будет понятен по тем из них, что будут оставлены без комментария. Затем довольно большую группу положений составляют те, что уже получили достаточно широкую известность как применяемые в арбитражной и судебной практике. Большинство из них представляют собой результаты толкования законодательных норм, о правильности которых можно и нужно спорить. И наконец, нам встретятся и такие положения, которые без преувеличения могут быть названы новым словом не только в правоприменительной практике, но и в самом... правовом регулировании. Понятное дело, что суды не могут и не должны подменять собою законодателя, но точно также ни для кого не секрет и то, что подобные подмены составляют явление едва ли не ординарное.
Условное разделение нижеследующего изложения на две части — «Положительные стороны» и «Небесспорные моменты» — основано, конечно, на нашей собственной субъективной оценке раскассированных по ним пунктов Постановления. Кто-то с этой оценкой солидаризируется, кто-то станет спорить — это закономерно и естественно. Главное не в том, чтобы все со всеми согласились, а в том, чтобы каждый ученый и практикующий юрист почерпнул из Постановления что-то, интересное лично для него, например, материал для своей научной работы, позицию или аргументацию, пригодную для защиты интересов своего работодателя или клиента и т.д. Заинтересовавшись, заинтересовать юридическую общественность, привлечь внимание к тому или другому тезису — не в этом ли существо всякого профессионального спора, только по итогам которого и способна родиться истина?

Положительные стороны

Понравилось в Постановлении многое. Поступим так, как делают рецензенты: не станем акцентировать внимание на всех позитивных сторонах комментируемого документа — остановимся только на тех, которые:
• имеют наиболее общее гражданско-правовое значение;
• мы сами (будь в этом необходимость) взялись бы отстаивать не только с профессиональным оружием в руках, но и, как говорится, с открытым сердцем, те. нимало не кривя душой, не поступаясь ни своими профессиональными познаниями, ни совестью.

«Поскольку... гражданские права могут быть ограничены только на основании федерального закона, иные нормативные акты, ограничивающие права собственника, применению не подлежат» (абз. 2 п. 1 Постановления).
Тезис говорит сам за себя и в особом комментарии не нуждается. Можно пожелать только одного — его последовательного всестороннего нелицеприятного применения. Все акты Президента и Правительства РФ, акты федеральных министерств и ведомств, единоличные акты и действия федеральных чиновников (в т.ч. таможенников, милиционеров, санитарных врачей, налоговых, земельных, экологических и прочих инспекторов, сотрудников антимонопольной службы и пр.), равно как и любые акты субъектов Федерации, муниципальных образований и их должностных лиц, хотя бы и не входящие в прямое противоречие с Конституцией или федеральными законами, должны быть исключены из числа источников правового регулирования отношений собственности.
Отметим, что строго последовательное проведение в жизнь этого принципа в перспективе должно привести к признанию источниками правового регулирования частных имущественных отношений одних только федеральных законов и актов автономного (частного) правотворчества (договоров, иных сделок, распорядительных актов, корпоративных актов).

«Предъявляя иск об истребовании из чужого незаконного владения имущества, закрепленного на праве хозяйственного ведения или оперативного управления за унитарным предприятием или учреждением, собственник имущества обращается не только в защиту права собственности, но и в защиту права хозяйственного ведения или оперативного управления» (абз. 1 п. 7). Следовательно, в решении ключевых процессуальных вопросов при рассмотрении подобных исков должны участвовать не только суд и стороны, но и третье лицо — обладатель права хозяйственного ведения или оперативного управления.
Само по себе это положение вряд ли можно считать чрезвычайно значимым; оно интересно как одно из конкретных проявлений той общей тенденции, которая составляет его основу — признание принципиально допустимым предъявление исков в защиту прав и интересов третьих лиц без специальных на то полномочий. Дальнейшее развитие этого правила и придание ему более общего характера позволило бы, вероятно, сконструировать понятие иска в защиту чужих интересов — понятие, почва для появления которого давно подготовлена в праве материальном (вспомним институты договора в пользу третьего лица, negotiorum gestio, поручение, общность имущества или простое товарищество), но которое, увы, все еще мало совместимо с основными началами нашего процесса.

«Сделки унитарного предприятия, заключенные с нарушением абзаца первого п. 2 ст. 295 ГК РФ, а также с нарушением положений Федерального закона «О государственных и муниципальных унитарных предприятиях», в частности п. 2, 4, 5 ст. 18, ст. 22 — 24 этого Закона, являются оспоримыми» (абз. 3 п. 9).
Несмотря на откровенно слабую мотивировку этого тезиса, нельзя не поддержать его и не похвалить авторов за известную смелость, проявленную при его формулировании. Практическая реализация тезиса, несомненно, приведет к укреплению устойчивости гражданского оборота с участием юридических лиц, не являющихся собственниками закрепленного за ними имущества — результату, в современных условиях чрезвычайно важному.

«Акционерное общество, созданное в результате преобразования государственного (муниципального) предприятия в порядке, предусмотренном законодательством о приватизации, с момента его государственной регистрации в Едином государственном реестре юридических лиц становится как правопреемник собственником имущества, включенного в план приватизации или передаточный акт» (абз. 5 п. 11).
Данный тезис начисто исключает получающие распространение в последнее время квазисудебные спекуляции в делах о признании права государственной собственности на объекты, якобы только предусмотренные к включению в уставные капиталы «приватизационных» акционерных обществ, но реально в них не внесенные. Дело в том, что прежде действовавшее законодательство о приватизации предусматривало особый порядок оформления случаев внесения в уставные капиталы акционерных обществ, создаваемых в процессе приватизации, объектов социально-культурного и бытового назначения. Реализация этого порядка приводила к тому, что такие объекты вносились в уставные капиталы без отражения их стоимости в актах оценки государственного имущества.
Сегодня это обстоятельство пытаются выдать за основание для пересмотра итогов приватизации таких объектов — ведь большинство из них (здания магазинов, кафе, клубов, стадионов и т.п.) занимают столь вожделенные сегодня земельные участки (см., например. Постановление Четырнадцатого Арбитражного апелляционного суда (г Вологда) от 29.03.2010 № А13-14696/2009 (использован текст из архива суда). Комментируемое положение не оставляет почвы для подобных притязаний: само включение имущества в план приватизации или в передаточный акт уже представляет собой его внесение в уставный капитал и, следовательно, приватизацию. Акты оценки тут совершенно ни при чем. Равно как и такие «доказательства» сохранения имущества в государственной собственности, как его внесение в Реестр публичной собственности или балансового учета у государственной организации. Согласно абз. 4 п. 36 Постановления подобные факты «... сами по себе не являются доказательствами права собственности или законного владения».

«Право собственности на недвижимое имущество «возникает у добросовестного приобретателя не только в том случае, когда вступило в законную силу решение суда об отказе в удовлетворении иска об истребовании имущества из чужого незаконного владения, но и тогда, когда прежний собственник в суд не обращался и основа- ния для удовлетворения такого иска отсутствуют» (абз. 2 п. 13).
Постановление разъясняет норму абз. 2 п. 2 ст 223 ГК. Стоит напомнить, что в первоначальной редакции Кодекса данной нормы не было — ее добавил Федеральный закон от 30.12.2004 № 217-ФЗ. Добавление это наделало много шуму; когда он несколько поутих, пришли к общему мнению, что оно больше создало проблем, чем решило. Одну из них — проблему толкования ограничения, предусмотренного данным абзацем («...за исключением... случаев, когда собственник вправе истребовать ... имущество от добросовестного приобретателя»), т.е. наиболее острую в практическом отношении, — и решает комментируемый пункт Постановления, причем решение это направлено на защиту интересов добросовестного приобретателя недвижимой вещи. Возникновение права собственности на добросовестно приобретенную недвижимую вещь основывается на факте ее добросовестного приобретения и не требует для своего подтверждения «отказного» судебного решения по виндикационному иску собственника. С точки зрения своих материально-правовых последствий добросовестное приобретение права собственности на недвижимую вещь можно уподобить... ничтожной сделке: действию, не влекущему юридических последствий даже тогда, когда по этому вопросу не вынесено какого-либо судебного акта.
Добросовестное приобретение права собственности на недвижимость в условиях, исключающих удовлетворение виндикационного иска собственника, соединенное с последующей государственной регистрацией такого приобретения порождает свое главное юридическое последствие (возникновение права собственности в лице добросовестного приобретателя) даже тогда, когда это последствие не установлено судебным актом. Вспомним, что наличие или отсутствие такого судебного акта всецело зависит от... бывшего собственника; если он не предъявляет виндикационного иска, то спровоцировать его на такое предъявление (и получить желанное судебное решение) с помощью правовых средств у добросовестного приобретателя нет никакой возможности. Но если собственник, лишившийся своего имущества, бездеятелен, значит, это имущество (а следовательно, и право собственности на него) ему не особенно-то и нужно; право же, как инструмент весьма рациональный и логичный, не может позволять себе излишеств, охраняя и защищая права, не интересные даже их обладателям.

«В силу п. 1 ст. 6 ГК РФ (аналогия закона) правило абзаца второго п. 2 ст. 223 ГК РФ подлежит применению при рассмотрении споров о правах на движимое имущество (право собственности на движимое имущество у добросовестного приобретателя возникает с момента возмездного приобретения имущества, за исключением предусмотренных ст. 302 ГК РФ случаев, когда собственник вправе истребовать такое имущество от, добросовестного приобретателя)» (абз. 4 п. 13).
Наличие оснований для аналогического распространения п. 2 ст. 223 ГК РФ с недвижимости на движимость, мягко говоря, сомнительно. С тем же успехом можно было бы применить «по аналогии» скажем, нормы ст. 550 или 551 ГК РФ — о квалифицированной письменной форме договора продажи недвижимости и государственной регистрации перехода права собственности на недвижимость. Хорошо известно, что нормы, изначально рассчитанные на особые случаи применения, должны применяться не по аналогии, а по противоположности: раз п. 2 ст. 223 ГК РФ относится к приобретению только недвижимости, это означает, что не может быть и речи о том, чтобы применить его к приобретению движимости. Правильно ли поступил законодатель или нет — другой вопрос, решать который нужно путем внесения соответствующих изменений в Гражданский кодекс. Вот именно это и сделали пленумы высших судебных инстанций — руководствуясь интересами оборота, они создали по сути новую, прежде отсутствующую в нашем законодательстве норму.
Так или иначе, но теперь ст. 302 ГК РФ придан вполне определенный универсальный смысл: добросовестное приобретение права собственности на имущество (как недвижимое, так и движимое) в ситуации, исключающей его виндикацию, является самостоятельным основанием возникновения права собственности на него у его добросовестного приобретателя и соответственно основанием прекращения такого права у прежнего собственника (хотя бы и не распоряжавшегося этим имуществом). Собственно, именно это обстоятельство и становится в конечном счете той юридической причиной, которая исключает применение виндикации к некоторым случаям добросовестного приобретения. Как известно, виндикационный иск — это иск не владеющего собственника к владеющему несобственнику: в ситуациях же, в которых срабатывают ограничения виндикации, такого иска предъявить просто невозможно — перед нами будет иск не владеющего несобственника к владеющему собственнику. Подробнее см. нашу статью «Виндикационный иск (к вопросу о толковании ст. 301 и 302 ГК РФ)» (Законодательство. 2008. № 1. С. 11 — 21).
Для возникновения такого права нет надобности ожидать истечения не только приобретательной, но даже и исковой давности. Вполне очевидно, что прокомментированные нормы должны будут либо вызвать резкий протест, либо получить какую-то иную интерпретацию юристов, отстаивающих позицию, согласно которой «...добросовестность означает отсутствие права. Добросовестного получения права быть не может» (Скловский К.И. Работа адвоката по обоснованию и оспариванию добросовестности в гражданских спорах. М., 2004. С. 10 — 11). На самом деле эта позиция глубоко ошибочна. Прежде всего, неверно, что «... добросовестным закон считает лицо, которое не знало и не могло знать о незаконности совершенной с ним сделки (см., напр., ст. 302 ГК РФ), шире — о причинах, которые не позволили получить право» (Там же. С. 10): обращение к тексту ст. 302 ГК РФ позволяет установить, что предметом добросовестного заблуждения является возможность («право») лица отчуждать спорную вещь. При этом ниоткуда не следует, что отсутствие такой возможности является причиной, исключающей приобретение субъективного права; иначе - что всякое приобретение субъективного права имеет своей необходимой предпосылкой его отчуждение кем-либо (см. об этом нашу статью «Отчуждение и приобретение по российскому Гражданскому кодексу (понятийно-терминологическая сторона вопроса)» (Законодательство. 2006. № 7. С. 8 — 19)).
Кроме того, отсутствие необходимости ссылаться на добрую совесть при наличии субъективного права («... если есть субъективное право, то не нужно никакой доброй совести». — Скловский К.И. Указ. соч. С. 10) вовсе не равнозначно отсутствию возможности характеризовать действия по приобретению этого права как действия добросовестные. «Не нужно» — не значит «невозможно»; скорее, наоборот: о нужности или ненужности чего-либо имеет смысл рассуждать только тогда, когда это «что-либо» в принципе возможно. Наконец, в-третьих, аргумент о том, что «...добрая совесть защищается ... потому что права нет» (Там же. С. 10), сам нуждается в аргументации. С не меньшим основанием можно утверждать, что «. весть защищается... потому что она сама ведет к приобретению права».

«Если основанием для отказа в удовлетворении иска собственника об истребовании имущества из чужого незаконного владения является пропуск срока исковой давности, с момента его истечения начинает течь срок приобретательной давности в отношении спорного имущества» (п. 18).
Это положение, само по себе в принципе достаточно очевидно выводимое из п. 4 ст. 234 ГК РФ, возможно, не было бы столь интересным, если бы было сформулировано в буквальном соответствии со своей нормативной основой. Согласно упомянутой норме ГК РФ (а также его абз. 2 п. 2 ст. 199) основанием отказа в удовлетворении виндикационного (да и вообще в принципе любого) иска является такой юридический факт, как истечение исковой давности (событие); согласно же комментируемому правилу Постановления таким снованием является пропуск исковой давности (действие, точнее, бездействие).
Такая трактовка, конечно, совершенно не укладывается в каноническую теорию юридических фактов, считающую течение и истечение сроков (промежутков времени) самостоятельными юридическими фактами. Между тем даже самые минимальные (в объеме школьного курса физики) сведения из области Специальной теории относительности А. Эйнштейна позволяют понять принципиальную ошибочность классической концепции юридических фактов. Ни пространство, ни время не представляют собою особенных объективно существующих субстанций. Понятие «пространство» подразумевает человеческие ощущения протяженности и взаимного расположения сгустков материи (вещей); понятие же «время» — человеческие представления о длительности и последовательности протекания известных процессов (в том числе совершения действий).
Утверждение о том, что основанием к отказу в иске является истечение исковой давности, равносильно утверждению о том, что объектами права собственности являются не сами вещи, а занимаемые ими части пространства. Верно и обратное: считая объектами права собственности именно вещи, следует признать, что юридическое значение может связываться вовсе не с самими сроками, их течением или истечением, а с явлениями или процессами, происходящими в продолжение определенных сроков, в нашем случае таким процессом является бездеятельность собственника — несовершение им действий, направленных на защиту своего права собственности, по иску.

С иском о сносе самовольной постройки вправе обратиться в суд «...собственник земельного участка, субъект иного вещного права на земельный участок, его законный владелец либо лицо, права и законные интересы которого нарушает сохранение самовольной постройки...», а также «...прокурор, (и) ...уполномоченные органы в соответствии с федеральным законом», действующие в публичных интересах (во имя ликвидации создаваемой такой по стройкой угрозы жизни и здоровью граждан) (абз. 2 и 3 п. 22).
Этот принцип, равно как и последовательно развивающие его положения (особенно те, что содержатся в п. 26), составляет едва ли не главное достижение комментируемого Постановления (Исключение составляют, конечно, весьма странные нормы о попытках легализации самовольной постройки. Не вполне понятно, как пленумы себе это представляют. Законных процедур этого рода нам, во всяком случае, но известно).
По сути, речь идет о наконец состоявшемся возвращении институту самовольной постройки чисто цивилистической природы. Самовольная постройка — институт гражданского (частного), но не публичного права — вот как можно было бы этот принцип переформулировать. «Самовольность» самовольной постройки означает ее возведение на чужом земельном участке без разрешения собственника или обладателя иного вещного права на участок — только это и ничего более. Можно сказать, что комментируемое Постановление пленумов возвратило в ст. 222 ГК РФ ее первоначальный смысл — тот, что четыре года назад — с исключением 1 сентября 2006 г. из ее п. 3 первого абзаца Федеральным законом от 30.06.2006 № 93-ФЗ — почти потерялся.
«Самовольность», выражающаяся в возведении или в эксплуатации по стройки без разрешения органа публичной власти — это совершенно другая «самовольность»; она тоже имеет некоторое отношение к гражданскому праву, но совсем не то, которое до недавнего времени соединяли (и в силу п. 2 ст. 263 ГК РФ еще некоторое время будут про должать соединять) с нею. В действительности возведение частным лицом постройки на своем земельном участке без государственно-властного разрешения свидетельствует о нарушении им требований п. 1 ст. 263 ГК РФ в части соблюдения «...градостроительных и строительных норм и правил, а также требований о целевом назначении земельного участка». Такое нарушение является основанием отнюдь не для сноса постройки, возведенной с описанными нарушениями, а для изъятия земельного участка у его собственника (или лица, обладающего иным правом на него) в порядке, предусмотренном ст. 284 — 286 ГК РФ, как участка, используемого с нарушением законодательства.

«Если имущество приобретено у лица, которое не имело права его отчуждать, собственник вправе обратиться с иском об истребовании имущества из незаконного владения приобретателя (ст. 301, 302 ГК РФ). Когда в такой ситуации предъявлен иск о признании недействительными сделок по отчуждению имущества, суду при рассмотрении дела следует иметь в виду правила, установленные ст. 301, 302 ГК РФ» (п. 35).
Это одна из норм, уже достаточно прочно утвердившихся в нашей арбитражной и судебной практике с подачи, между прочим. Конституционного Суда РФ (см. его знаменитое Постановление от 21.04.2003 № 6-П, особенно финал п. 3.1 мотивировочной части и п. 1 части резолютивной). Считаем нужным отметить ее в силу той важной роли, которую она в свое время сыграла в деле пресечения незаконной и развращающей практики «разматывания» цепочек сделок, якобы «недействительных» по причине совершения первой из них лицом, не имеющим права распоряжения имуществом, составляющим предмет этих сделок. Вот суть этого воззрения: «В нашей системе права одна недействительная сделка с вещью влечет недействительность всех прочих. Возникает «цепочка» недействительных сделок. ...Пока наш ГК не менялся и в силе остается старое правило: если продана чужая вещь, то все последующие сделки с этой вещью не будут действительны» (Скловский К.И. Указ. соч. С. 17, 18). Было бы небезынтересно узнать, в какой же из норм ГК РФ К.И. Скловский обнаружил констатированное им «старое правило».

«Недействительность сделки, во исполнение которой передано имущество, не свидетельствует сама по себе о его выбытии из владения передавшего это имущество лица помимо его воли. Судам необходимо устанавливать, была ли воля собственника на передачу владения иному лицу» (абз. 2 п. 39).
А это положение относительно свежее, направленное на то, чтобы задушить рецидивные попытки возрождения практики истребования имущества из владения добросовестных приобретателей, основанные на чисто юридических (абстрактных) спекуляциях. Доказывать конкретные жизненные обстоятельства всегда трудно; больше того, зачастую попытки такого доказывания обречены на заведомый провал.
Совершение недействительных сделок по отчуждению вещей — явление весьма нередкое; ситуации же, в которых недействительная сделка соединяется с выбытием имущества из владения собственника (отчуждателя) помимо его воли, — это нечто совершенно исключительное. Собственников-контрагентов по недействительным отчуждательным сделкам, как правило, никто не лишает владения отчуждаемыми вещами — они сами передают это владение своим контрагентам-приобретателям. О каком . выбытии имущества «помимо воли» можно говорить? Доказывание же иного — того, чего не имело места в действительности, — занятие либо бесперспективное, либо (при его соединении с фальсификацией доказательств) незаконное. Возникает соблазн освободиться от бремени такого доказывания и при- равнять к выбытию имущества из владения помимо воли собственника факт его передачи во исполнение недействительной сделки — соблазн, заслон которому призвана поставить обсуждаемая норма Постановления.

«Удовлетворяя иск об устранении нарушений права, не связанных с лишением владения, суд вправе как запретить ответчику совершать определенные действия, так и обязать ответчика устранить последствия нарушения права истца» (п. 47).
Норма, любопытная в историко-теоретическом плане. Всякий юрист знает о том, что действующее российское законодательство закрепляет два основных вещно-правовых (абсолютных) способа защиты права собственности — виндикационный иск (ст. 301 ГК РФ) и негаторный иск (ст. 304 ГК РФ). Точно так же всякий юрист помнит о том, что в римском праве таких способов было три — rei vindicatio, actio negatoria, actio prohibitoria (См., например: Покровский И.A. История римского права. Изд. 4-е. Петроград, 1918. С. 261 — 264). Соответствие первым двум искам в отечественном праве отыскивается без труда; возникает, следовательно, вопрос: а известен ли нашему современному праву аналог римского actio prohibitoria, и если нет, то почему?
Обращение к источникам позволяет предположительно установить, что под actio prohibitoria (прогибиторным иском) понималось требование, направленное на защиту права земельной собственности от нарушения, не связанного с лишением владения, на понуждение правонарушителя к совершению определенных активных действий. Прогибиторный иск таким образом оказывается весьма сходным с иском негаторным — требованием, имеющим ту же цель, но иное содержание: от правонарушителя требуется прекратить совершение активных действий, препятствующих реализации права собственности на земельный участок. Удовлетворение actio negatoria обязывает нарушителя воздерживаться от действия (бездействовать); удовлетворение же actio prohibitoria, напротив, обязывает нарушителя действовать. Так, иск о воспрещении прохода через земельный участок — это actio negatoria; иск же о принудительном разрушении забора, затеняющего участок, — это уже actio prohibitoria.
Разъяснение пленумов подводит под действие ст. 304 ГК РФ всякий иск, направленный на защиту от нарушения, не связанного с лишением владения, безотносительно к тому, обязывается ли ответчик по нему к бездействию или к активному действию. Современный российский негаторный иск объединяет в себе два римских — и actio negatoria и actio prohibitoria.

Страницы:    Всего: 1

Реклама

bigmir)net TOP 100